А. М. Багиров

Московский государственный институт
международных отношений (университет) МИД России

Институт мировой литературы им. А. М. Горького РАН

Москва

Историю азербайджанской письменной литературы можно подразделить на несколько важных периодов, на протяжении которых коренным образом менялись общественно-экономические, социальные формации, идейно-политические установки общества, духовно-мировоззренческие взгляды, ценностные ориентиры и художественная концепция этноса. Надо отметить, что в каждом периоде перемены доминантов художественной концепции происходили не только эволюционным, но и зачастую революционным, принудительным путём и каждый раз они проявлялись по-разному, сильно отличаясь от предыдущего периода.

Итак, на обширной территории тюркского этноса с начала нашей эры и до середины VII в. бытовала руническая письменность; скромные письменные образцы, которой дошли до наших дней в основном в виде коротких фольклорных мотивов и скудных описаний военных походов видных тюркских каганов и полководцев, такие, например, как Орхоно-Енисейские письменные памятники о Бильге-кагане и Гюльтегине, наскальные надписи Гемигая (Нахчыван) и Гобустана (Абшерон), несколько фрагментов из древнетюркского огузского эпоса «Китаби–Деде Горгуд».

Академик Василий Владимирович Бартольд (1869–1930) отмечает: «Орхонские надписи содержат описания одного из военных подвигов брата хана, Гюльтегина, когда враги выпустили в Гюльтегина более ста стрел. Стрелы поразили Гюльтегина…» [3, с. 21]

В доисламский период древние тюрки, в том числе и азербайджанские тюрки, исповедовали различные религиозные верования: идолопоклонство, тенгрианство, манихейство, шаманизм, буддизм, зороастризм, христианство. Гуманистические мотивы и отображение этнического менталитета в ранних образцах тюркской словесной культуры являлись доминантами художественной концепции той эпохи.

«Руководимые преемниками Мохаммеда, «халифами», арабы завоевали себе обширнейший «халифат», среди земель которого ими были заселены или арабизованы Месопотамия, Сирия, Египет, северная Африка и Испания» [8, с. 14^а]

После длительных и кровавых полувековых войн во второй половине VII в. Арабский Халифат окончательно завоевал обширную территорию Азербайджана – на севере от Дербента и на юге до Хамадана. Естественно, очень быстро коренным образом изменился весь общественно-политический строй в стране. По указанию центральной власти на местах беспощадно уничтожалось материально-культурное наследие народа. Запрещалась древняя руническая письменность, повсеместно насаждалась арабская письменность, под предлогом языка священного Корана среди азербайджанских тюрков насильственно культивировалась арабская культура. Автор фундаментального труда «История тюркской литературы», известный турецкий исследователь Васфи Махир Коджатюрк (1907–1961) в своей монографии отмечал: «Фрагменты письменной литературы на тюркских языках датируются началом шестого столетия. Первые краткие образцы этой литературы на надгробных камнях встречаются в долине Енисея. Они написаны алфавитом (руническим – А. Б.) созданным тюрками предположительно в IV в. А сами Орхоно-Енисейские каменные надписи относятся к VIII столетию». [7, с. 11]

Обучение велось только на арабском языке. Разумеется, в таком мощном процессе арабизации больше всего пострадали представители местной научно-культурной элиты. Старания Халифата не прошли даром, уже в первой половине VIII в. в Азербайджане забыли о рунической письменности, ибо арабский язык стал не только официальным языком, но и языком науки, литературы. Из числа местного населения выросли именитые учёные, теологи, поэты. «Мы получаем достоверные сведения из разных восточных поэтических антологий о таких знаменитых поэтах первых столетий ислама (VII–XI вв.), азербайджанских тюрков по происхождению, создававших свои произведения на арабском языке, как: Мюгляси Марагаи, Баракавейх Занджани, Исмаил Яссароглу, Муса Шахават, Абуль-Аббас аль-Ама, Мансур Тебризи, Хатиб Тебризи, Масуд Намдар и др.». [5, с. 7]

В VII–X вв. на всём  цивилизованном Ближнем и Среднем Востоке арабский язык являлся для  всех народов языком и науки, и литературы. Все  значимые  работы  в разных областях науки и литературы писались только на арабском языке.

После четырёх столетий своего сосуществования Арабский халифат, добившийся поставленной задачи, начал ослаблять давление на культуру. В результате более или менее лояльного отношения к местным культурам в конце X в. на поэтическую арену начал выходить персидский язык как ведущий язык художественной литературы, и в XI в. окончательно стал основным литературным языком всех народов исламского Востока. Как известно, XI–XIII вв. считаются «золотым периодом» персоязычной литературы, и в этот период таджикская, персидская и азербайджанская литературы подарили мировой культурной сокровищнице таких гениальных персоязычных поэтов, как Рудаки (858–941), Абульгасым Фирдоуси (940–1020), Омар Хайям (1048–1131), Саади Ширази (1210–1292), Мехсети ханум Гянджеви (1089–1183), Хагани Ширвани (1126–1199), Низами Гянджеви (1141–1209) и другие.

В те далёкие времена научно-литературная элита на Ближнем и Среднем Востоке в совершенстве владела, как минимум, тремя языками: своим родным, арабским и персидским.

После XII в. Арабский халифат окончательно и бесповоротно убедился в неотвратимости исламской идеологии как единой культовой субстанции в завоёванных странах и более не стал строго контролировать языковой фактор в бытовой, научной и художественно-литературной сфере. По этой и нескольким другим причинам с XIII в. началась эра полноправного вхождения родного тюркско-азербайджанского языка в поэзию на территории всего Азербайджана. В самом начале XVI в. создание Сефивидской национальной государственности в Азербайджане привело к коренному изменению социально-политического строя в стране и завоеванию тюркско-азербайджанским языком прочного положения в поэзии. Академик Национальной академии наук Азербайджана Иса Габиббейли в своей объёмной монографии «Литература. Время. Современность» данный период азербайджанской литературы характеризует следующим образом: «В эпоху Средневековья, охватывающую XIII–XVI вв., Азербайджан дал мировой и восточной литературе немало талантливых поэтов. Эта эпоха характеризуется созданием и развитием феодальных государств и феодальными распрями, но именно при этой общественно-политической формации зарождалась и развивалась большая литература. Средневековую азербайджанскую литературу можно охарактеризовать как эпоху литературы на родном азербайджанском языке». [6, с. 173]

Имеются сведения, что ещё с XII в. в азербайджанской литературе создавались поэтические образцы (касыды, газели и рубаи) на азербайджанско-тюркском языке. Но, к сожалению, они не дошли до наших дней, и первым поэтическим образцом на азербайджанско-тюркском языке, дошедшим до нас, являются четыре газели Иззаддина Гасаноглу (1272–1348).

В первой половине XVI в. государственно-политическое устройство Азербайджана стремительно изменилось. После распада мелких государств Гарагоюнлу (1375–1468) и Аггоюнлу (1453–1501) Шах Исмаил I (1487–1524) осенью в 1501 году в Тебризе объявил себя шахиншахом вновь образованного Азербайджанского Сефевидского государства. За четверть века Шах Исмаил Хатаи создал мощнейшее государство, подчинив себе весь Иран и арабский Ирак. По приказу молодого шаха по всей стране отыскали талантливых людей и оказали государственную помощь в их житейских делах; во дворец собирали видных деятелей культуры и все они находились под  высоким покровительством самого Хатаи. Годы правления (1501–1524) Шах Исмаила Хатаи являются временем расцвета азербайджанской государственности, культуры и, самое главное, национального самосознания. Изменившаяся социально-политическая ситуация придала родному языку главенствующую роль. Усиление национального самосознания и самоидентичности способствовали появлению в литературе патриотических сюжетов и тем. В азербайджанской литературе в указанный период произошли значительные тематические обновления, усилилась тенденция отхода от традиционно восточных абстрактных поэтических описаний и воспеваний нереальной, возвышенной любви и красоты. На ярких примерах поэтических произведений Ашуга Гурбани (1470–1550), Нематуллы Дилмагани Кишвери (1445–1525), Хабиби (1470–1545), Шах Исмаила Хатаи и Мухаммеда Физули (1494–1556) рассматриваются характерные доминанты эволюции художественной концепции азербайджанской поэзии в первой половине XVI в. Этими поэтами были широко использованы новые поэтические фигуры, художественные средства и приёмы реалистического характера. В лирике названных поэтов, воспевающей земную любовь, ощущается биение трепетного сердца, переживания чуткой и ранимой души. Их образы, сравнения, параллели органичны, изящны, мысль выражается чётко, как будто они создают словесными красками живые, реальные картины.

История азербайджанской литературы XIII–XVI вв. характеризуется в языковом аспекте многогранностью, так как именно в этот период азербайджанские поэты создавали свои произведения и на персидском, и на азербайджанском, а некоторые из них – Имадеддин Насими (1369–1417), Мухаммед Физули – даже на трёх ведущих языках Ближнего и Среднего Востока: арабском, персидском, азербайджанско-тюркском.

В развитие востоковедения в Азербайджане огромный личный вклад внесли такие известные русские учёные, как гениальный российский востоковед-тюрколог, арабист-исламовед, историк-архивист, один из основателей российской школы востоковедения академик В. В. Бартольд; выдающийся ориенталист, академик Агафангел Ефимович Крымский (1871–1942); непревзойдённый знаток и блестящий переводчик Корана на русский язык, создатель школы русской арабистики, востоковед-тюрколог академик И. Ю. Крачковский (1883–1951). Но особая заслуга в изучении азербайджанской классической поэзии принадлежит выдающемуся востоковеду, тюркологу академику Евгению Эдуардовичу Бертельсу. Рассматривая огромное научное наследие этого плодовитого учёного в хронологическом порядке, начиная с 1920 по 1956 годы, скрупулёзно анализируя его основные фундаментальные исследования, касающиеся жизненного и творческого пути великого азербайджанского поэта Низами Гянджеви, а также эпохи, в которую он жил, оценивая роль этого талантливого востоковеда в развитии отечественного и мирового низамиведения, мы ещё раз убеждаемся в том, какой огромный, бесценный научный вклад внёс этот неутомимый исследователь в изучение, пропаганду, популяризацию жизни и творчества Низами Гянджеви.

Наряду с изучением творческого наследия этого великого азербайджанского поэта, что составляет одно из основных направлений исследований Е. Э. Бертельса, учёный занимался творчеством другого великого азербайджанского поэта, непревзойдённого мастера лирического жанра «газель» Мухаммеда Физули, посвятив его творчеству три небольших научных исследования. Первая научная работа Е. Э. Бертельса под названием «Новая рукопись куллийата Физули» была опубликована в 1930 г. в № 5 журнала «Известия Академия наук СССР, Отделение гуманитарных наук». По утверждению учёного, «в Европе хранились сорок одна рукопись семи произведений поэта – число, казалось бы, весьма значительное. Но большинство из этих рукописей были неполными, с дефектами и не датированными, и только девять из них были датированы и составляли научную ценность. Три из них относятся к XVI , три к XVII, одна к XVIII и две к XIX веку… Большую ценность приобретает полученный в 1928 г. Азиатским музеем АН СССР в Ленинграде, великолепный экземпляр куллийата Физули, содержащий ряд его произведений, датированный 1589 годом, подаренный М. С. Верещагиным (инв. 1928, № 1561)». [4, с. 494]

Е. Э. Бертельс дал полное описание именно этой рукописи и детально проанализировал обнаруженные в ней новые материалы. В начале статьи «Новая рукопись куллийата Физули» учёный особо подчёркивает изучение поэтических произведений Физули европейскими ориенталистами: «Ни один из тюркских поэтов не удостоился столь высокой оценки и европейских ориенталистов, и своих соотечественников, как Физули. Начиная от Й. Хаммера-Пургшталя (австрийский историк-востоковед барон Йозеф фон Хаммер-Пургшталь (1774–1856) – А. Б.) и кончая М. Хартманом (немецкий востоковед Мартин Хартманн (1851 – 1918)  – А. Б.) и Э. Г. Гиббом (шотландский востоковед, автор фундаментального шеститомного труда «История Османской поэзии» Элиас Джон Вилкинсон Гибб (1857–1901) – А. Б.), все превозносили оригинальность и искренность этого великого поэта и старались как можно более образно выразить своё преклонение перед его творчеством…» [4, с. 493]. По мнению Е. Э. Бертельса, деятельность ведущих европейских ориенталистов сводилась к тому, что они собирали скудные биографические сведения, касающиеся жизненного и творческого пути Физули, и переводили некоторые его газели.

Впрочем, как указывает исследователь, турецкие филологи, такие как профессор Мехмет Фуат Кепрюлюзаде (1890 –1966), Исмаил Хикмет Эртайлан (1899 –1967), Бекир Ваапович Чобанзаде (1893 –1937), внесли более значительный вклад в изучение творчества поэта. Однако их попытки не привели к появлению систематизированного научного исследования, в котором были бы интерпретированы образно-символические ряды произведений Физули, была бы реконструирована его художественная программа, дан подробный историко-литературный анализ текстов поэта.

Причина отсутствия такого фундаментального исследования достаточно проста, и Е. Э. Бертельс неоднократно называл её. В частности, в статье «Новая рукопись куллийата Физули» учёный писал: «Едва ли можно говорить о научном исследовании наследия поэта, едва ли можно надеяться на какие-либо серьезные результаты исследования, если не сделано самое главное – произведения его (Физули – А.Б.) доныне не изданы критически». [4, с. 493-494]

Собственно говоря, речь шла об отсутствии в то время полного академического собрания сочинений Мухаммеда Физули. В настоящее время имеется полное академическое собрание сочинений Мухаммеда Физули, которое вышло в свет благодаря серьёзной текстологической, критической и историко-литературной работе, которую провели такие авторитетные азербайджанские учёные, как Гамид Араслы (1902–1983), Мир Джалал Пашаев (1908–1978), Теймур Керимли (1953).

Второй научной работой Е. Э. Бертельса о Мухаммеде Физули является объёмная статья «Арабские стихи Физули», впервые опубликованная в Ленинграде в V томе научного сборника «Записки Коллегии востоковедов» в 1930 г. К анализу этой статьи мы вернемся чуть позже.

В 1940 г. Е. Э. Бертельс опубликовал в Баку свою фундаментальную монографию «Низами», в которой положил начало сравнительным исследованиям на тему «Низами и Физули», подробно сравнивая в пятой главе раздела «На азербайджанском языке» одноимённые поэмы «Лейли и Меджнун» двух великих азербайджанских поэтов. Однако тема соотношения творчества двух великих поэтов средневекового Азербайджана, к сожалению, не нашла в его научных работах дальнейшего развития.

«Поэма Физули “Лейли и Меджнун” содержит около трёх тысяч четырёхсот бейтов и была поднесена в дар османскому султану Сулейману Великолепному. Однако этот гениальный текст не получил со стороны султана должного признания. В отношении Физули ценитель искусства Сулейман Великолепный проявил редкостное равнодушие». [2, с. 113]

Е. Э. Бертельс сразу же отмечает, что Физули соотносил свою поэму с одноименным текстом Низами Гянджеви и видел в «шейхе из Гянджи» своего главного поэтического предшественника в области разработки традиционной для литературы Переднего Востока темы идеальной и, следовательно, иррациональной страсти.

Однако Физули усовершенствовал классическую форму поэмы о безумно влюблённом поэте, и ввёл в текст лирические газели-вставки, своего рода поэтические миниатюры, которые должны были преодолеть некоторую монотонность повествования.

Принимая за исходный тезис тот факт, что основой поэмы Физули была одноименная поэма Низами, Е. Э. Бертельс сосредоточил внимание на отличиях между текстами двух гениальных поэм «Лейли и Меджнун» Низами и Физули. По мнению исследователя, главное различие между текстами состоит в том, что дополнительные сюжетные линии поэмы были отброшены Физули. Он предложил читателям более стройный и лаконичный текст. Академик Г. Араслы в своей фундаментальной монографии «Великий азербайджанский поэт Физули», полностью соглашаясь с выводом Е. Э. Бертельса, углубляет сравнительный анализ поэм двух великих азербайджанских поэтов, подробно указывает на их различия и акцентирует внимание на положительном влиянии Низами при создании Мухаммедом Физули поэмы «Лейли и Меджнун»: «Физули не повторял сюжеты Низами полностью. Он сократил несколько второстепенных образов, присутствующих в поэме Низами, а также заменил несколько сюжетных линий. Он создал множество оригинальных сцен, которые отсутствуют в поэме Низами: отлучение Лейли от обучения; наставление матери; ответ Лейли матери; сцена встречи влюблённых; спор Меджнуна с горой; спор Лейли с лампой, мотыльком, луной и ветром; свадебное торжество; письма; поездка Лейли на верблюде к Меджнуну. Физули сократил образы поэмы Низами Салама Багдади, Селима Амира, а приключение Зейда и Зейнаба вовсе убрал. Все эти сокращения и добавления ничуть не повредили главной сюжетной линии, а наоборот, послужили композиционному улучшению и лаконизму поэмы». [1, с. 198]

Арабские стихотворения Мухаммеда Физули неоднократно привлекали внимание востоковедов. В частности, Й. Хаммер-Пургшталь в своей работе «История турецкой поэзии» не только упомянул поэтические тексты Физули на арабском языке, но и осуществил их краткий анализ. В 1924 г. профессор М. Кепрюлюзаде впервые составил полный список сочинений Физули и тем самым заложил фундамент для дальнейшей текстологической и литературоведческой работы. Арабским стихотворениям Физули посвящена упоминаемая нами ранее статья Е. Э. Бертельса «Арабские стихи Физули».

Анализу арабского дивана Физули Е. Э. Бертельс предпослал краткий анализ роли арабского языка в истории культуры и литературы Переднего Востока, о чём подробно говорилось в начале настоящей статьи.

Анализируя поэтику и эстетику касыд Физули из арабского дивана, Е. Э. Бертельс обращал внимание на их более или менее законченное логическое построение. Хотя каждый бейт у Физули представляет собой нечто самостоятельное, в соответствии с требованиями арабо-персидской поэтики, последовательность бейтов не случайна. Более того, касыда обнаруживает последовательное развитие образной системы, поэтической мысли.

Любовную тематику касыд Физули – традиционные для арабской и персидской средневековой поэзии образы поэта и красавицы – Е. Э. Бертельс соотносит с суфийской символикой. Возлюбленная – не существо из плоти и крови, а непорочная пери – фея, воплощение всех человеческих добродетелей, а влюблённый в неё поэт томится по небесной гармонии. Учёный резюмирует, что в арабских стихах Физули мы имеем характерный образец обычной для Переднего Востока абстрактной лирики, находящейся по тематике вне времени и пространства. Лирика «вне времени и пространства» апеллирует к вечным ценностям, развивает тему преображения и вознесения человеческой души.

Е. Э. Бертельс сравнивает образную систему арабских касыд Физули с образностью поэзии мистической секты хуруфитов, которые отождествляли прекрасное лицо красавицы или юноши с аятами (стих) Корана, чаще всего, с первой сурой «Аль-Фатихой» («Открывающая»).

В частности, основатель хуруфизма поэт Фазлуллах Наими (1339–1402) в своём «Джавиданнаме» писал, что ресницы четырёх век, обе брови и волосы на голове – это семь черт Господа справедливого. Бесспорно, в этом контексте особое значение приобретает символика числа «семь». Думается, здесь уместно вспомнить о том, что в исламской культуре это число является сакральным, священным.

В арабских стихах Физули фигурируют «розовые щёки», «нежный пушок на щеке», «родинки» и «стройный стан» красавицы (юноши). Необыкновенная стройность красавицы заставляет вспомнить о символике прямой линии, характерной для поэзии хуруфитов. Термин «хатту истива» («прямая линия») первоначально обозначал прямой пробор, разделяющий пополам чёрные волосы красавицы.

Тем не менее, Е. Э. Бертельс не связывал жизненный путь Физули с сектой хуруфитов. Сделать это было бы затруднительно, поскольку ко времени поэтической зрелости Физули эта секта преследовалась духовенством и властью, и была практически запрещена. К тому же в известных науке биографических данных Физули нет никаких указаний на его принадлежность к хуруфитам. Однако поэт был знаком с мистической поэзией хуруфитов, основами их миросозерцания, неоднократно подчёркивая в своих поэтических текстах, что прекрасное лицо красавицы – это место вознесения молитвы Всевышнему.

Впрочем, в своей работе, посвящённой арабским стихам Физули, Е. Э. Бертельс делает парадоксальный вывод: «Арабские стихи Физули не могут претендовать на выдающееся место в арабской поэзии. Они обнаруживают превосходное знание арабского языка, с точки зрения формы они безупречны, но вся сила их исключительно в этой формальной стороне. Характерная их черта – холодное мастерство, внешняя элегантность при почти полном отсутствии чувства. Хотя Физули и пытается привлечь слушателя средствами, воздействующими на чувство, аллитерациями и инструментовкой, но всё же впечатление теплоты и искренности они не производят». [4, с. 520] На наш взгляд, трудно согласиться с таким утверждением великого востоковеда. Физули воодушевляет религиозное чувство, мистический восторг, вызванный созерцанием Прекрасного, именно созерцание красоты приближает поэта-мистика к Богу. Ни о какой холодности здесь не может быть и речи, напротив, речь идёт о прочувствованной, идущей из глубины сердца молитве. Эта тема подробно освещена в фундаментальной монографии азербайджанского академика Г. Араслы «Великий азербайджанский поэт Физули» и в монографии «Е. Э. Бертельс и азербайджанская литература», принадлежащей автору данной статьи.

Справедливым, впрочем, является другое замечание исследователя. Е. Э. Бертельс указывал на персидско-турецкие стилистические особенности, присущие арабским стихам Физули. Учёный подчёркивал, что наличие ряда характерных, свойственных хуруфизму образов позволяет предполагать, что произведения эти возникли под впечатлением хуруфитской поэзии и были предназначены для арабских читателей, так или иначе причастных к хуруфитскому движению. Возможно, на творчество Физули оказало непосредственное влияние поэтическое наследие близкого к хуруфитским кругам средневекового азербайджанского поэта Насими. Несмотря на то, что востоковедение не располагает убедительными доказательствами подобного влияния, его вероятность чрезвычайно велика. Поэтический диалог Физули и Насими во многом объясняет присутствие в арабских стихах Физули хуруфитской символики и терминологии.

По мнению Е. Э. Бертельса, особую ценность составляют в «Арабском диване» взгляды Физули на легенды и мифы, на мифологию в целом, которую поэт называл «наукой Бога». Физули полагал, что эта наука возникает в человеческом сознании спонтанно и постигается интуитивно. Мудрецы и учёные являются посредниками между  «наукой Бога» и простыми людьми. Е. Э. Бертельс отмечал, что подобные суждения Физули аналогичны фундаментальным положениям, выдвинутыми в XIX–XX вв. европейскими исследователями мифологии, а также философами, фольклористами и этнографами.

Е. Э. Бертельс только приступил к популяризации творчества Мухаммеда Физули. К сожалению, изучение творчества Физули не стало основополагающим для научной деятельности исследователя, и он успел положить лишь начало литературоведческой интерпретации произведений Физули в советской академической науке.

ЛИТЕРАТУРА

1. Араслы Г.М. Великий азербайджанский поэт Физули. / Монография (на азерб. языке).– Баку : Азернешр, 1958.
2. Багиров А. М. Е. Э. Бертельс и азербайджанская литература. / Монография (на азерб. языке).– Баку : Элм, 2007.
3. Бартольд В. В. Работы по истории и филологии тюркских и монгольских народов. М. : Восточная литература, 2002.
4. Бертельс Е. Э. Избранные труды. Низами и Физули.– М. : Восточная литература, 1962.
5. Божественные слова. Фольклор и литературные памятники Азербайджана.– М. : Художественная литература, 2010.
6. Габиббейли И. А. Литература. Время. Современность. М. : Художественная литература, 2020.
7. Коджатюрк В. М. История тюркской литературы (С начала и до наших дней: история, анализ и критика тюркской литературы) (на турецком языке).– Анкара : Издательство «Литература», 1964.
8. Крымский А. Е. История арабов. Их халифат, их дальнейшие судьбы и краткий очерк арабской литературы. / Лекция и пособие к лекциям проф. А.Е. Крымского.– М. : Книга по требованию, 2014.